Мир без будущего: почему людей больше не страшит ад

unsplash.com

Не так давно я рассказывал вам, что люди больше не хотят попасть в будущее и посмотреть, что же там. По опросу ВЦИОМ, всего три процента захотели такого: "будущее нас не интересует, мы живем одним днем". И вот в этом главный парадокс. Мир, похоже стоит то ли на грани мировой войны, то ли перед страшным финансовым кризисом.

А нам… все равно. Главное – вечером лечь спать в свою же кровать и все. Мне кажется, что такого безразличия к будущему просто не существовало.

Раньше человек знал, что есть рай и ад. И в зависимости от того, как ты жил, ты попадешь в вечное блаженство или в вечные муки. И мы даже не заметили, что в какой-то момент история с раем и адом закончилась. Почему? Как можно бесконечно наслаждаться или терпеть муки? Человек привыкает ко всему. И муки его уже не мучают. Та сковородка в аду на пять градусов комфортнее. В том котле масло попрохладнее. И наслаждение в раю становится пресным. Бесконечно петь гимны Богу? Процесс был хорошо видно по литературе. И поэтому сегодня мы собрали мнения писателей. Тех, кто пишет об утопиях и тех, кто специализируется на катастрофическом будущем. Почему? Когда появились первые попытки написать утопии – Рая на земле. От Томаса Мора до ранних Стругацких. Зачем? Мы спросили у Вячеслава Рыбакова, который писал под псевдонимом Хольм ван Зайчик, автора одной из современных утопий.

"Появление утопий – это признак близящегося исторического усилия. Европейские утопии возникали на заре Нового времени, когда, действительно, Европа готовилась совершить свой поразительный, при всех его издержках, рывок, который вывел её на лидирующие позиции в глобальном масштабе.

Британия времён Уэллса была и хотела остаться ведущей державой мира. Советский Союз рвался в светлое будущее, которое принципиально отличалось от настоящего, и в этом, собственно говоря, и корень того – возникают ли утопии или не возникают", - объясняет писатель, главный научный сотрудник Института восточных рукописей РАН Вячеслав Рыбаков.

Писатель Василий Головачев говорит, что мы сами отказались от советского будущего, выбрав в 1991-м году другой путь развития.

ИТАР-ТАСС

"Тогда мы мечтали о том, как покорить космос, построить то то, что-то великое открыть, какие-то совершенно позитивные вещи мы выдумывали себе.  И в это верили. Вот, а сейчас сменилась парадигма. То есть, по сути дела, мы стали жить в том социуме, который был порожден Западом. И этот социум оказался не для нас. Ведь по сути дела вот эта вот модель счастья западная, богатство, власть, слава – это не наше всё", - добавил Головачев.

За тридцать лет капитализма народ, как мне кажется, уже понял, что богатство, власть и слава – это все-таки удел немногих. Даже не самых умных, а тех, кто родился в богатых семьях. Сменив светлое будущее коммунизма для всех, мы увидели, что светлое будущее капитализма достанется двум процентам населения. Остальным придется выживать. И вот теперь никто не хочет писать о новых отношениях между людьми, между институтами. При капитализме ничего не меняется. Государство вообще как-то об этом не думает, оно вообще забыло о литературе. Это же частный бизнес. Но проблема в том, что написание антиутопий, мира после катастрофы, оказалось более выгодным. Почему – говорит писатель Сергей Лукьяненко.

"Утопия и счастливое будущее – это очень сложный жанр. Рассказывать про то, как всё хорошо, удавалось немногим писателям. В то же время любая трагедия, как это ни ужасно прозвучит, – это прекрасный элемент для создания книги, для создания сюжета. Поэтому картины постапокалиптического будущего – это, в первую очередь, двигатель сюжета для писателя. Не важно, какое постапокалиптическое будущее описывается: нашествие зомби, мировая война, падение астероида, – в любом случае это, в первую очередь, двигатель сюжета", – пояснил Лукьяненко.

При этом Сергей Лукьяненко считает, что апокалипсис действует на человека, скажем так, хорошо. 

"Все эти страхи, они у нас засчитаны на животном, можно сказать, уровне, на инстинктивном. Мы этого боимся. А человек одним из способов преодоления страхов всегда выбирает изучение этого страха. То есть прочитать про какую-то катастрофу – это немного ещё и психотерапевтическое действие", - добавил Лукьяненко.

Писатель Олег Дивов предполагает, что ужас – это возможность надежды на лучшее будущее.

"Для читателя это описание мира где ты наконец-то можешь убить и съесть своего соседа и тебе за это ничего не будет, но, если сосед не успеет раньше. А, во-вторых, постап – это в какой-то степени литература второго шанса, потому что на развалинах прежнего мира есть надежда создать какое-то новое общество, может быть, более справедливое, более человечное. Надежда, конечно, призрачная, но читателям так кажется", - рассказал Дивов.

Nikolay Gyngazov/Global Look Press

И вот тут есть одна большая проблема. Писатель может написать одну, две серии мира после катастрофы. Они хорошо продадутся. Потом еще пару серий. А представьте, что большое количество писателей пишет только о том, что есть соседа – это хорошо. И что надо готовиться к худшему.

"Вал антиутопии снижает болевой порог, как бы один ужас берёт, не хотим этого; два ужаса – да, не дай Бог, не дай Бог; пятьдесят ужасов на неделе тебе покажут и ты прочитаешь, думаешь: "Господи, я уже ни за что не переживаю! Трупы – трупы, болезни – болезни, дома развалились, меня к этому уже приучили. Все дёргают друг у друга последнюю краюху хлеба, - да, наверное, так оно и будет, значит, уже пора". Так и с антиутопиями, в какой-то момент они дают вкус жизни, а потом они, наоборот, приучают к тому. Что катастрофа уже произошла, нужно себя вести так же эгоистично и подло, как после катастрофы", - считает Вячеслав Рыбаков.

СМИ и интернет вовсю стараются создать у огромного количества людей ощущение, что антиутопия происходит прямо сейчас. Пластик в воде и в крови человека. Мусорные океаны. Войны, катастрофы, пожары… Мы часто это пролистываем, но уже привыкли к тому, что живем в атмосфере катастрофы. Нет? Это приводит к одной мысли. Человечество, которое держалось за жизнь и верило в будущее, просто выдохлось. И мы не можем больше сказать, что у нас вообще есть будущее. Хотя Василий Головачев говорит – в том, что происходит сейчас в России, есть один важный момент. 

"Мы всё равно начинаем чуть-чуть двигаться вперед, с того момента, до разрушения Советского союза. То есть, как бы мы вдруг начинаем понимать, что постапокалипсис возможен, и скорее всего так оно и будет. Но все-таки какие-то ростки есть", - добавил писатель.

Мне иногда кажется, что будущее – это прерогатива империй, которые должны сражаться, чтобы выжить. Должны организовывать свой народ, выстраивать отношения, создавать понятные и важные идеи. И только тогда человек, смывающий с рук кровь врага или заводское машинное масло, задумается: а каково оно, это будущее, которые мы тут строим.